- Ванек, ты что ли?.... - к молодому парню, покупающему в ларьке любимые жвачки подбежала девушка и принялась теребить его по волосам. - Тыщу лет тебя не видала, а ведь в одном районе живем.... Ты как?

- Да я все так же, таксую помаленьку....Все по-старому....

- А я недавно на новую работу устроилась - булыжницей.... Из блядей меня ведь  поперли, да ты, наверное, слышал... Теперь во все зеленое одеваюсь, так легче мхом прикидываться, чтоб мусора не загребли...

- Молодец, Натаха! Я в детстве тоже любил булыжники собирать, за них тогда еще не сажали. Только они все равно у меня долго не задерживались....Во-первых, карманы оттягивали  - а мама меня за карманы ругала, а во-вторых, они так смачно разбивали бошки первоклашкам....да и в школе после того как те дохли становилось просторней, а ведь чистый воздух помогает умственной деятельности.

- Мочить первоклашек - благое дело, - ответила девушка,  -  соседский давеча кошку свою элитным коктейлем "Уксус" напоил, дык она, бедняжка, "Мурку" всю ночь не своим голосом орала, а к утру и вовсе скончалась от разрыва голосовых связок....

-Очень супу хочется, - неожиданно вставил парень. - Пойдем в "Чебуречную", супу с цыплятами в честь встречи отведаем!

- Ну уж не знаю...От супу у меня изжога... И вообще, я читала в журнале "Зловонье", что он вреден чрезвычайно...

- Тогда ешь картошку, никто ж не запрещает...Как говорится, любой каприз, гы!

- Ну ладно, пойдем, чё уж....

Парочка проследовала в мрачного вида столовку. Внутри сидели помятые хрычи и полубомжи. Свободным оказался один-единственный столик. Подойдя к нему и грациозно смахнув шелуху съеденной кем-то сушеной рыбы, они присели.
Подвалила жирная официантка полусредних лет в засаленном переднике, бросила на стол меню и, доставая грязным пальцем что-то из зуба, сказала:

- У нас сегодня рыбный день. Подаем только молочное!

- Я буду простоквашу 5-летней выдержки, - радостно взвизгнула девушка.

- Губа у тебя не дура, красавица, -  сказал парень, и тут же добавил,  -  А мне вермишелевого супу дайте! Только охлажденного!

- Сам будешь охлаждать! У нас холодильник сломался  - сказал жиртрест и вальяжно пошел в сторону кухни, по пути дав затрещину худющему гопнику,  жадно лакавшему кефир,  -  В приличном заведении не сьорбают! Это тебе не 5-звездочный отель!

- Как здесь уютно! - воскликнула девушка - И такое приятное обслуживание!

- Ха, детка! У меня есть вкус! - подмигнул ей пацан.

С противоположного конца зала к ним осторожно подполз вороватого вида типок и змеиным шепотом сказал:

- Есть пара халатиков шведских, голубого и розового цвета, как раз ваши размерчики, не желаете ли примерить в укромном местечке? У меня и ключ от подсобки имеется....

- Изыди, тварь!  - нервно сказала девушка  -  не хватало мне еще срок мотать за хранение и ношение этой дряни!

- Ну, у нас и легальные вещи есть, раз вы такая мнительная. Как вам такая обувка? - спросил хрыч, дрожащими руками доставая из тряпичной сумки пару красных лакированых  туфель на шпильке.

- Какая прелесть! - аж вскрикнул парень, - немедленно дайте примерить!!! Боже, хоть бы размер подошел!... - он влез в туфли и с восторгом стал прохаживаться около столика. Со всех сторон на него завистливо смотрели мужики.

- Ваня, тебе очень идет! А этот цвет! Он так оттеняет глаза!

- Вижу-вижу  -  сказал парень и по-мужицки уселся на стул. - Скока хошь? - брякнул он хрычу - вещь-то не новая!

- Ну что вы, как можно....Стопроцентное новьё! Покойная маман всего несколько раз надевала как раз перед тем, как на катафалке решила покататься. 250 зеленых.....

-Побойся бога, нечисть! Дороже вермишелевого супу! Имей же совесть....Заберу за десятку плюс не совсем живого хорька могу дать впридачу.

- А какого рода у хорька неисправность, позвольте поинтересоваться? - сказал хрыч.

- Он кататоник.  Ээээ... двигается мало.

- Что ж, по рукам! Десятка мне твоя ни к чему, а вот хорька возьму, пусть дети дома балуются.

Парень достал из рюкзака хорька и протянул хрычу  -  Только поаккуратней с ним, он нежный.... И расчесывайте хвостик перед сном, он это дело любит...  -  парень незаметно смахнул скупую мужскую слезу.

- Ну, знаете ли, эротические игры с животными - не моя парафия. Максимум телек вместе на ночь посмотрим  -  сказал хрычь, вожделенно облизывая губы,  затолкал хорька в ту же сумку, где  раньше жили туфли, и отвалил...

- Будет теперь в чем на работу пойти, не позорясь - с гордостью сказал Иван. - А то у нас в автобусном парке все мужики в лаковых, один я никак достать не мог - элитный ведь товар....

Подошла официантка, поставила перед  девушкой чашку с неаппетитного вида жидкостью, а перед парнем тарелку еще кипящего супу  - Вот! Охлажденный! Как заказывали!

- Весьма прелюбодействую! - ответил парень и скривил мерзкую рожу вслед отплывающей жопе жиртреста.


Молодые люди обменялись принесенными блюдами. При этом девушка принялась усердно дуть в суп, предварительно собрав волосы в хвост и держа их сзади обеими руками, а парень начал с дикой скоростью размешивать деликатесную простоквашу. Через минуту подобных манипуляций они вновь обменялись посудой и стали  поглощать пищу, молча уставившись друг другу в глаза.  Закончив есть, парень достал из носка, а девушка из лифчика по стодолларовой банкноте, положили их крест-накрест в центре стола, подрисовали при помощи шариковой ручки усы, изображенному
на верхней бумажке президенту, и  удалились, при этом парень с высоты своих шпилек с нескрываемым превосходством посматривал на скрипящих зубами от зависти мужиков.

Выйдя на улицу и сладко потянувшись, девушка сказала:

- Ну, мне домой пора - футбол начинается...

- А мне дома делать нечего - ответил парень - швейная машинка сломалась, а спицы я еще в прошлом году погнул, когда хорьку хотел глаза повыкалывать, уж больно он шустрый, зараза... Пойду лучше прогуляюсь, туфли обновлю.

На этих словах они обнялись  как равные и пошли каждый в свою сторону. Через пару шагов девушка обернулась и крикнула:

- Ты заходи как-нить на неделе, поебемся....

- За мной не застоится - двусмысленно ответил парень и застучал каблучками по тротуару...

Сегодня с утра пораньше на меня напали размышления. Они периодически пытаются это делать, но терпят  быстрое и кровопролитное поражение, поскольку: раз -  мой похуизм не дремлет, и два – клыки его остры. Были времена, когда он был помягче, помоложе и менее нагл. Тогда он вступал с размышлениями в полемику и, неким подобием вербала, наполовину состоящего из матерных слов, пытался свою точку зрения обосновать. Теперь же он действует с позиции силы, мгновенно и беспощадно. Поскольку с вербалом у него, прямо скажем, полный штиль…Короче, размышления не докучали мне уже достаточно давно. Но сегодня произошло странное. Они приперлись поутру. Неожиданно. В это время похуизм, естественно, спал, мерзко храпя. Я лихорадочно его будила, но без толку, потому что, как не трудно догадаться, ему и так всё по хуй, а когда он спит, так и подавно. Размышления же явились не одни, а под руку с социалочкой, которая всегда использовалась ими как тяжелая артиллерия. Она, как обычно, была безукоризненно-порядочно-чопорно одета, а смотрела презрительно и  свысока, потому как знает всё всегда лучше всех.  Я же была безоружна. Пользуясь столь редким и удачным случаем, эти гады были жестоки со мной, как никогда. Они спели  весь свой новый альбом и еще пару старых песен, среди которых больнее всех били по мозгу следующие хиты: «Ты уже взрослая баба, а у тебя ни кола ни двора!!!», «А ты подумала, что дальше делать???» (здесь на бэквокале слаженно и заунывно из недр подсознания подпевали все мои родственники) и, конечно же, гимн всех времен и народов «Как прожить и не работать???» В общем, утро как-то не заладилось…

А с похуизмом я теперь  не разговариваю. Временно. Потому что вести себя надо по-человечески. Пардон, похуистически. То бишь, обязанности свои прямые как следует выполнять. Вот.

Иногда жить так сложно, что слезы брызжут из глаз. Иногда жить настолько же просто. И кажется, что в данную конкретную секунду ты спокойно и без хвастовства знаешь, что было, что есть и что будет… Еще и потому, что данная конкретная секунда содержит это все в себе. И нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. И энергия бурлит и взрывается светом, но уже мягко, без нажима. Ласково. По-птичьи убаюкивая, по-кошачьи умурлыкивая и по-человечески отрезвляя. И бег возобновляется, радуясь прикосновениям, ловля вибрации души, перенося их в плоскость тела, насыщая пространство красотой и невообразимо-блаженной пустотой, которая до такой степени наполнена, что ей негде уместиться в тебе. И ты даже не замечаешь, как она разливается вокруг, тихая, волшебная. И как брызги ее поют свежими голосами, завораживая, притягивая и влюбляя. Они пахнут, как маленькие счастливые сосны, а танцуют, словно звонкие зрелые лебеди. Но вот секунда закончилась, а вместе с ней и вечность. А, может, никогда и не начиналась. Потому что не оперировала категориями начала-конца. Ненужными и мелкими. Никак не соотносимыми   с вечно-длящейся, бесконечно-сущей, тотально-искрящейся СЕКУНДОЙ БЫТИЯ.

Вот  идешь ты по аллейке и улыбаешься солнышку, а солнышко тебе в ответ улыбается…

Справа гастроном со стеклянной витриной и очередь в колбасном отделе. Толстая тетка первая в этой очереди. Наверное, наберет сейчас колбасы для всей семьи -  мужа и троих детей. И соберутся они все на ужин и будут ею смачно так чавкать…А может, мужа у нее и нет, и детей тоже, а только мопс какой-нибудь, которого она ливеркой пичкает, а ему тошно от этой ливерки,  и не только от ливерки, но и от хозяйки тоже…

                А почему это, если толстая тетка, так сразу дети или мопс? Идиотизм какой… Ведь очень даже может быть, что тетка эта – актриса какого-нибудь авангардного театра или гениальный автор, пишущий в уникальном стиле, который сама же и придумала. А колбасу она вовсе даже и не есть собирается. Может быть, колбаса, которую она покупает, - это главный герой ее нового произведения. А выбирает она ее не по степени вкусности и даже не по цене, а по личностным качествам, которые в этой колбасе припрятаны, да только не видит их никто…

                А ты все идешь по аллейке. Ветерок тебе легонько волосы трепает, а они к нему в ответ заигрывают и как будто улететь хотят. И так тебе хорошо и весело оттого, что тетка не просто теткой оказалась. А тут как раз выходит она из двери магазина, и ты ей прямо в лицо улыбаешься – она ж тебе почти что родная теперь.

                 И тут, откуда ни возьмись, выбегает какая-то шавка, и тетка ей деловито так: «Мопся, ану домой!»

                  И как тебе жить после этого?..

А расскажу-ка я вам притчу. В формате небольшого рассказа. А, может, крошечной истории.

Жила была песчаная буря. Молоденькая такая песчаная бурька. И звали ее Борисом. Необычное имя для девочки, скорей всего, подумаете вы. И я с вами, конечно же, соглашусь. Что же мне еще делать, если факты налицо… В остальном же от сверстников она отличалась мало чем. Так вот.  Боря дружила со змейкой Маташей. Поскольку мама Маташи очень любила загадочную и непостижимую страну Россию, то из ее культурных недр взяла и сперла имя для своей малышки, придав ему некие черты змеиного языка. Короче говоря, букву она первую изменила. Естественно, Маташку дразнили в школе всякие Фшзнстахи и Брязыщнити – у них-то имена были нормальные, вот и изгалялись, вместо того, чтоб уроки учить. А Маташечка была девочкой ранимой и не очень в себе уверенной. Еще бы, я на вас бы посмотрела, если б вам пришлось ходить в змеиную школу в кокошнике. Но я вообще не об этом. Я про дружбу вам хотела поведать. Случилось так, что девочки сроднились. На какой почве, сложно сказать. То ли по причине половой и межкультурной извращенности имен, то ли встретились глазами по дороге из Верхних Песков в Нижние Барханы. Но это не суть важно. А важно то, что стали девчата не разлей вода. Да, впрочем, какая в пустыне, собственно, вода. А раз нет воды – то и препятствий особых для дружбы тоже нет. Если бы не одно но. Вскоре после их знакомства, родители Бориса стали замечать странные изменения в поведении дочери: зубы она чистила не так энергично, не гоняла после уроков ветер по пустыне… но что самое странное: ее красивейшие красные глаза стали отливать голубизной (что, как всем прекрасно известно, в корне противоречит физиологии песчаных бурь). Кроме того, во сне она иногда как-то странно шипела. В это же самое время Маташечка отрезала свою русую косу, чем повергла сердобольную родительницу в предсмертно-токсичный шок. (Это у змей такое состояние, когда они еще чуть-чуть, да и отравятся своим же ядом. Обычно возникает на нервной почве.  Я вам поясняю, на случай, если вы вдруг не в курсе). А, что самое ужасное, стала коверкать свой чистейший русский язык, так долго и усердно изучавшийся, песчано-бурьским акцентом, что вообще уже ни в какие ворота не лезло. Тем более, что змеи ворот-то никаких испокон веков и не держали. В общем, родителям происходящее жутко не нравилось. И решили они на детей своих повлиять. Во-первых, запретили им дружить. А во-вторых, стали прививать любовь к традициям своих племен. (Термин племя употреблен здесь мною метафорично – люблю иногда рисануться. На самом же деле, и песчаные бури и змеи сбиваются в стада. Это широкоизвестный факт.) Готовили всякие древне-родовые блюда, массовые гуляния устраивали. Но девочкам на все это было положить. Они взялись за руки и ушли вдаль. И больше их никто не видел. А особенно родители…

В притчах, как известно, всегда заключена какая-нибудь философская мысль. Она, наверное, и в этой где-то есть. Только ищите ее сами. Ибо меня на этот счет как-то уж сильно обламывает… Как и на массу других счетов. Уж извините…

Кристальная ясность застилает глаза. И кожа дышит. И смеется над мозгом. А волосы живут отдельной жизнью. Они меняют цвет, независимо от моих желаний. На тот, который выпал в раскладе. Возможно, гадалка была пьяна, а, может, просто дура. Она не предугадала всех вариантов. И карты выложились пиздоватым образом. А за ними и краски.

Сложно-подчиненные предложения стали моим домом. За неимением лучшего. Или какого-либо.

Шторм, господа. Поэтому, все нахуй с пляжа. А то ведь снесет волной и не найдетесь. Или за тридевять земель и тридесять квартир окажетесь завернутыми  в маленьком пушистом раю, как в одеяле. Но это вряд ли. Или же, как вариант, увидите себя в прозрачных водах утренней капели в каком-нибудь питерском дворике. Или жмеринском - один хуй. А, может, и ни одного. Это тоже, как вариант. И не всегда самый худший.

Отоспаться бы мне…лет на 10 вперед. Да некогда – жить надо…

Если в тихом-тихом озере заведутся журавли, то это будет их вина. Если они при этом еще и начнут бить крыльями, нарушая и мутя тамошнее мнимое спокойствие, то все может превратиться в вату. И тогда, грозный ватный суд может попытаться напарить им какое-нибудь сахарное наказание. Сладкое-пресладкое, а от того и мрачно-противное. Ему-то надо как-то реагировать на беспорядки. На то ж он и суд. Но это вряд ли ему удастся. Ведь воды уже неспокойны, и озеро проснулось. И явь не хочет отпускать его обратно в странный сон, просматриеваемый годами. И все ново и старо. Оказывается, так было всегда. И, оказывается, так никогда не было. А волны все выше и сильнее. И бьют о берег с нескрываемым восторгом.  И луна, освещающая все это безобразие, просто таки диву дается, откуда вдруг взялись приливы и отливы. На месте тихого-тихого озера, неожиданно для самого себя, превратившегося в большое и сильное, ласково светящееся, море.

Петр Захарыч был кристальной души человек. Ейная кристальность (этой самой души) заключалась не в чистоте, как многие могли подумать, а в твердости и некой упрямой нераскрошимости, что ли. Петр Захарыч никогда никого не жалел. Он считал, что жалость – проявление слабости, коей сильные по натуре мужи ни в коем случае не могли себе позволять. Тем не менее, сам себя иногда жалел и тайком плакал в клетчатую жилетку своего и без того несчастного дедушки,  закрываясь в комнате и изливая солено-крупные слезы на уже изрядно подпорченную материю. Дедушка же по причине физической немощности и мягкости характера давно перестал с этим безобразием бороться, отдав последнее воспоминание о клетчато-кудрявой юности на солено-мокрое растерзание. Он знал, что ныть все равно бесполезно. Ведь жалости он не дождется. А новой жилетки и тем более. Да она ему по сути не была и нужна. Равно как и старая, которая была лишь воплощением давно ушедшего но такого желанного времени, где все было зелено и весело, застенчиво и звонко. Где кружились листья, танцуя с ясными мыслями незамутненного сознания, где тело пело и цвело вместе с множеством других молодых  цветущих тел. Поэтому, заслышав очередные всхлипы, доносившиеся из комнаты внука, он вынимал из стакана свою челюсть, вставлял ее куды положено, и шел во двор резаться с мужиками в домино, попутно травя  о политике, лишь бы только не слышать и не знать, не думать и не помнить, а смириться с положением вещей, приняв свою теперешнюю роль не ропща, и осознав старость как естественную переходную форму к новой жизни, в которой снова будет молодость и энергия, а также немощность и старость и еще много чего, возможно и не столь важного, чтобы это упоминать. И вот, сидя за деревянным столом  с тенью  липы на затылке и гулом мужских голосов в голове, он все же думал. О сне, который приснился ему сегодняшней ночью. О сне, в котором он был 4-х летним сыном своего плачущего в данный момент внука. И где был бит отцовской рукой, за то, что, играя, разрезал на лоскутки некий клетчатый предмет, найденный в родительском шкафу. И в процессе избиения ни разу не всхлипнул, потому как, знал, что жалости не дождется. За сим, держался стойко и мужественно, еще и потому, что где-то глубоко внутри чувствовал свою, невесть откуда взявшуюся, и почти абсолютную ответственность за эмоциональную черствость отца.

Этот сон может быть вещим. А может и не быть. Все зависит от того, поднимет ли сейчас дедушка свою старую задницу, чтобы зайти в комнату внука и, обняв его за плечи, расплакаться вместе с ним, попутно вышвырнув жилетку в окно. Или же, останется сидеть, шамкая своей вставной челюстью и шаркая ногами под лавочкой.

Заспанная шелковая кожа начинала дышать сквозь уставшие от длительного безделия поры. Бесцветный чай обжигающе шипел. Птица летела.

А кто-то ушел в Гималаи…

Бродячие собаки наслаждались своей свободой, спокойно и снисходительно провожая мудрыми глазами бегущих на работу прохожих. Марина готовила отчет.

А кто-то ушел в Гималаи…

Каждодневная рутина, разрывающая людей как Тузик грелку, не могла забыть свою первую любовь, вспоминала о ней, судорожно глотая кисло-сладкие льдинки слез. Паромы бодро гудели.

А кто-то ушел в Гималаи…

Молодые крокодилы, полностью утратившие интерес к утренним газетам, расслабленно дожевывали своих невинных жертв. Все находились на своих рабочих местах.

Но кто же тогда ушел в Гималаи?..

«Верификация достопримечательностей выходит за пределы вербальных форм, перетекая в физико-математические конструкты….»  Тетя Люся, плюясь от вычурной ненужности и совсем уж ненужной вычурности местечкового корреспондента Пуговкина,  закрыла газету. Прессу она вообще не любила. То ли ее раздражала текучесть всего земного, столь неприкрыто и нагло обнажающаяся в этих печатностях, то ли взбрыкивала своеобразная брезгливость, не позволявшая, без сморщивания мышц лица прикасаться к газетной бумаге. Она выглянула во двор. Там, сидя за накрытым столом, пели птицы. «Опять нажрались с самого утра! Только и знают, что песни орать, а у самих же ни слуха ни голоса!!!» Фыркая и кряхтя, она встала с дивана и, сделав непринужденное сальто, шаркающей старческой походкой проследовала в свой кабинет, на котором красовалась наивная до неприличия табличка: «ПРЕЗИДЕНТ США, ДЖОРДЖ БУШ».

Солнце улыбнулось мне сегодня утром. У солнца было хорошее настроение. Солнцу не надо было идти на работу. Блин, ну чем я хуже солнца…подумала я и вспомнила товарища Карлсона, который почти так же отчаянно восклицал почти такую же фразу, глаголя о том, что он лучше собаки.

Нет, что-то определенно неправильно. Либо я, либо мир. Видимо, по причине патологической самовлюбленности  я склоняюсь ко второму варианту.  Ибо как может быть правильным то, где происходит то, что происходит. Человечество загнало себя в колесо и превратило в белку. Оно покупает, продает и снова покупает. Деятельность кипит, вскипает и перекипает. И кастрюлька вот-вот взорвется. И как без ужаса смотреть на мальчика в маршрутке, который по дороге с работы, встречая знакомого, на протяжении  получаса втирает ему о работе своей компании, о том, что и куда они поставляют и как это  офигительно прекрасно. И я понимаю, что мальчик этот находится в своей конторе не 8 часов в сутки, как это положено по кодексу офисной отсидки, а все 24. И что ужаснее всего, контора занимает центральное место у него в голове, ибо его контора – это его жизнь. Он отождествляет себя с нею, чувствует себя частью большого и слаженного механизма, и бесконечно от этого прется. А в те редкие моменты, когда деятельность компании отходит в голове этого великолепного гражданина на второй план, данная голова поглощает печатный или экранный продукт, созданный такими же винтиками, только других механизмов, но, конечно же, не менее слаженных. И отсюда он получает информацию о  том, что ему жрать,  носить и как думать, чтобы быть продуктивным и энергичным с целью плодотворной работы на  благо конторы,  то есть, на свое собственное благо, конечно же. Можно констатировать, что социализация данного индивида прошла успешно и без сбоев. Чего нельзя сказать о моей. Потому что,  в тот самый момент, когда я должна самозабвенно впахивать, я думаю о том, что за окном моим зацвело деревце,  и как оно может пахнуть, о жизни собаки, которую я встречаю каждый день по дороге на работу,  и, особенно, о том, как бы мы шикарно потусили с Чебурашкой и крокодилом Геной, если бы нам наконец-то удалось встретиться. Ведь  для меня это именно те, вещи, о которых стоит думать, а вовсе не то, сколько чего моя контора продала за год.

В связи с этим вопрос: я одна такая дура или есть похожие идиоты?..

Распад чувствуется повсеместно. Он вгрызается в тело, царапает душу, пищит проводами в запястьях. Ярко-ярко тускнеет заляпанная лампочка твоих пор. Гибель терпких сновидений будет воспринята как подарок небес. А выплеск эмоций затравит спокойствие души. И капнет прокисшим чаем на подоконник из пепла.

Есть момент обреченности в каждодневных действиях, в этой сладкой будничности, культивирующей ощущение безопасности и исподтишка умертвляющей тебя с каждой плачущей за своей спонтанностью секундочкой. Дождь суеты прольется на тебя, ты ведь без зонта… Он будет исступленно капать на твои незащищенные плечи и волосы, он будет хлестать тебя по лицу, крича о своей значимости, до тех пор, пока ты не уступишь, промокнув до нитки. Ты примешь его как родного. Ты впустишь его в себя. И станешь свободна. Ведь только отождествившись, можно что-либо отбросить. Или просто наблюдать, как оно само отпадает. И исчезает. Ибо не существует. И борьба с ветряными мельницами прекращается. Навсегда. Ведь все сложное – просто. И в этом весь он, мудрый дядя Парадокс.

Каждый день хотя бы на час забывайте о мире. Пусть исчезнет он, пусть из него исчезнете вы. Сделайте оборот на сто восемьдесят градусов и загляните в себя.

Солнце светит в окно на тебя и для тебя. Оно греет всех и никого. Оно греет тех, кто хочет быть согрет им. Оно любит всех, кто хочет быть любим им же. Я вижу море. Уже вижу его. И оно уже ждет меня и знает, что я буду с ним. Чувство спокойствия, спокойствия за будущее и ощущения, что все идет как надо, так как должно идти идет, что тропинка снова нашлась, и весело и уверенно бежит впереди. И я бегу вместе с ней. И чувствую прохладцу леса и его шорохи, его запахи и присутствие. Я живу вместе с ним в одном и том же ритме, я пою вместе с ним, и птицы подхватывают мою песню, так как чувствуют в ней родные ноты.

И уже не докучает столпотворение маршрутки, не парит утреннее вставалово и шуровалово к 9. Не замечаешь начальника, не слышишь бредок сотрудницы, потому что этого всего попросту нет, и никогда не было, да и быть не могло за ненадобностью. А был рассвет над водопадом, свежее солнце, встающее из водной дымки, шум воды как самый нужный и совершенный звук на свете и множество кошачьих лапок, ступающих по тебе, мягких, пушистых, нежных, волшебных. Это есть. Здесь. Сейчас. А, значит, всегда.  Весна поет в моих проводах, танцует в венах моих!!! И рассыпается звездопадом влюбленных солнечных зайчиков, весело хихикающих на потолке…

И просто, с одной стороны, и сложно, с другой. Тема очевидна и ясна – чем меньше заморачиваешься – тем лучше все получается. Противоречие здесь в том, что с самого детства всех нас учат быть ответственными и рассудительными, что в мире очень много такого из-за чего надо переживать, на что нужно тратить, время, силы и нервы. Карьера, семья, мнение соседей по этажу – вещи очень важные и первостепенные. Вот над чем нужно заморачиваться и что улучшать. Ни кого в этом мире не интересует твое внутреннее состояние. И все в этом мире заинтересованы, чтобы это стало последней вещью – которая интересовала бы тебя. Потому что, как же ты будешь развивать экономику и производить потомство, когда в голове у тебя невесть что.

Рано или  поздно у каждого наступает момент переоценки ценностей. Когда приходит понимание того, что все, что впаривалось в твой мозг годами – полная мура. И что впариватели эти, среди которых почетное место занимают родители, сами заблудились и не знают, что такое правильно и где это правильно лежит. Этот момент может наступить тогда, когда твоя собственная мама в полном кризисе жанра внешнем и внутреннем обращается к тебе за советом, как нужно жить. И ты, давая этот самый совет, успокаивая и утешая, наталкиваешься на внутренне противоречие, основой которого является постулат, живший в тебе долгие годы и гласивший о том, что родители всесильны и всезнающи. Он рушится, со скрипом и скрежетом, оглушая тебя своей предсмертной агонией, и поражая своей абсурдностью, а также пониманием того, что он все это время, не смотря на весь свой идиотизм, жил у тебя на подсознухе. И тогда ты видишь в маме  своей маленькую девочку, которая потерялась и хочет найтись. И вы меняетесь ролями. И только тогда ты узнаешь ее по-настоящему. И себя заодно.

Воркование голубей наполняло всю комнату, такое расслабленное и домашнее, и в то же время нереально далекое, как из фильма. Я подошла к окну, положила пальцы на стекло и поняла, что они могут жить своей жизнью. Они сливались со стеклом, впитывали его прохладцу, любовались солнцем, в то время, как я была всего лишь отстраненным наблюдателем гаммы чувств, переживаемой моими пальцами, хотя всегда считала, что могу участвовать во всем, что ощущают и переживают они…

Какое-то странное чувство все время есть во мне. Иногда оно всеобъемлющее и глобальное, иногда очень маленькое и родное, но я знаю, что это одно и то же чувство. Случается, что оно помогает мне плыть по поверхности над множеством копошащихся людских тел, а в иные моменты это же чувство помогает мне стать им родным существом и мыслить их всех как божественных созданий, сияющих и ярких и даже немного забавных. Странно… Почему-то все, что происходит хочется вербализировать, затолкать в буквенную клетку, которая часто бывает мала; и, заталкивая в нее что-то, мы видим, как оно стонет и упирается и не влазит, но ведь мы все равно добьемся  своего и затолкаем, ведь так удобней, ничего, что клетка мала для содержимого, и, возможно, в нем заложено гораздо более емкое значение, чем то, которое мы хотим ему присвоить. Слово в этом случае может служить орудием убийства чего-то запредельного, не поддающегося описанию, переводя его в плоскость обыденного и понятного, с одной стороны, давая возможность утвердить уже имеющуюся картину мира, а с другой, не оставляет возможности сменить угол восприятия и остаться в чем-то странном, загадочном и таком манящем.

Я не буду обзывать это чувство словами (ведь даже назвав его словом «чувство», я уже отобрала у него частичку неведомого). Я просто буду с ним – приятным и прохладным, дразнящим и нежным, а, может, летучим и невесомым. И я не скажу вам, какое оно на самом деле, для этого не подобрать слов…

                   Петров шел медленно, будто бы присыпанный многовековой пылью. В лужах трескалась вода. Споткнувшись о булыжник, он услышал, как в соседней подворотне громко залаяла собака. Странная мысль мелькнула у него в голове: «А что, если лай раздается при прикосновении к булыжнику?» Петров тут же припомнил, сколько и чего он выпил вчера, стремительно отогнал мысль как нелепую и,  в связи с этим, принял себя как здравомыслящего. Проходя мимо подворотни, заглянул туда – никакой собаки там не было. Это показалось ему подозрительным. Решив, что подобные действия еще не выходят за рамки нормального поведения среднестатистического гражданина во вторник 16-го при температуре + 20 и 19:02 по местному времени, он вернулся к булыжнику и пристально посмотрел на него. Булыжник лежал неподвижно, и почему-то казалось, что он мечтает. Петров терпеть не мог, когда его самого отрывали от мечтаний, но в половине восьмого начинался футбол и, поскольку, по внешнему виду булыжника было очевидно, что мечтать он любит долго и основательно, Петров настойчиво, но осторожно, воспользовавшись для этого левой ногой, прикоснулся к нему. Тут же из соседней подворотни донеслось тихое рычание. Петров маленьким бомбардировщиком метнулся туда, но, ничего похожего на собаку вновь не обнаружил. Мысли полезли из его головы со страшной силой. Среди прочих, основную массу составляли те, чье главное и неутешительное содержание сводилось к следующему: «Каковы первые симптомы белой горячки?» и «А не было ли у нас в роду шизофреников?» С трудом отогнав их  и аргументировав это тем, что они суть не что иное, как провокация или же скрытые проявления жидо-масонского заговора, Петров на негнущихся ногах вернулся к булыжнику. Он отчаянно проклинал этот день и час, дворников, которые позволяют всякой гадости валяться где ни попадя, но особенно советское образование, внушившее ему как своему подопечному идею о невозможности сверхъестественных явлений.

Петров был не робкого десятка, но сейчас его руки нервно дрожали, а душа ушла не в пятки, как она это обычно делала, а гораздо дальше (примерно кварталов на пять).

         Булыжник при этом оставался совершенно спокоен.

         Петров знал, что теперь его жизнь была разделена на две половины: до булыжника и…

…он точно еще не знал, есть ли жизнь после булыжника, но отчаянно на это надеялся.

Он также знал, что теперь у него осталось всего два выхода: пойти смотреть футбол и тем самым на всю жизнь остаться трусом в своих собственных глазах или же, что есть мочи пнув этот ненавистный булыжник, свихнуться, и тем самым остаться сумасшедшим не только в глазах широкой общественности, но и в руках людей в белых халатах. Он почти уже решился на один из вариантов, но…

В этот самый момент булыжник вскочил с тротуара и с громким лаем бросился вдогонку за проезжающим мимо велосипедистом.

«А что же после этого было с Петровым?», - возможно, спросите вы. А Петрова после этого уже и не было…

А вы были бы?